Валерій Сіровський і його спогади

Дуже цікаво дізнаватися про наших відомих земляків, які змогли реалізувати свої здібності далеко від батьківщини і водночас не забувають своє дитинство, проведене на Бахмаччині. Таким є Валерій Борисович Сіровський – перекладач, письменник, художник, фотограф. Він народився у 1939 році в м. Бахмачі, нині живе і працює в Москві, часто буває в Італії. Подорожує світом, буває в різних країнах і, як наслідок його подорожей – фотографії та художні роботи, які виставляються в різних містах Росії, у тому числі в Москві, у Державній Третьяковській галереї, в Бельгії - в Антверпені, Брюсселі, в Італії - Венеції, Тоскані.


У Бахмачі він починав навчання в школі, а з десяти років, протягом шести літ, вчився в Саратовському військовому училищі, в 1965 році закінчив Московський інститут іноземних мов ім. М.Тореза за спеціальністю італійська і англійська мови. Потім працював асистентом режисера, актором на студії «Мосфільм». Брав участь у фільмах «Червоний намет» М. Калатозова, «Незвичайні пригоди італійців в Росії» Е. Рязанова. Співробітничав із Ч. Дзаваттіні, Г. Данелія, Ю.Озеровим, Р. Сонего, Ф. Фелліні, М. Антоніоні, Р. Беніньї. Як синхронний перекладач – з такими державними діячами Італії і Росії, як М. Хрущов, Л. Брежнєв, Дж. Аньєллі, К. Оліветті, Дж. Леоне, Б. Єльцин, Р. Проді та ін. Перекладав на російську мову твори К. Малапарте, Т. Гуерра, Д. Уілкока і С. Беккета, на італійську – О. Пушкіна, А. Ахматову, М. Ердмана.


Із 1986 по 1994 рр., під час гарного настрою, В. Сіровський писав мемуари, які вийшли 2014 року у видавництві «Барбарис», в Москві, під назвою «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Вони писалися досить своєрідно – різними видами рукописного тексту, супроводжувалися малюнками(на кшталт візантійської мініатюри, російського лубка,барокових картушів, математичних спіралей класицизму), і так видані, хоча в кінці книги рукописний текст набраний і звичайним типографським шрифтом. Їх читаєш і роздивляєшся намальоване, або ж навпаки- дивишся і читаєш. Більша частина розповіді присвячена навчанню в Суворовському училищі, порядкам у ньому – жорстким і часом нестерпним, але значне місце відведене спогадам про село, як він називає м. Бахмач, де народився, про своє життя в ньому , своїх батьків та інших його жителів. Манускрипт з малюнками спонукає прочитати повністю оповідь, щоб дізнатися про життя Бахмача у 20 – 40- х рр. До цього часу людей, яких він згадує на сторінках книги, в Бахмачі ще немало хто пам’ятає. Вдячність йому за увічнення нашого провінційного містечка. Я не захотіла робити перекладу тексту, щоб читачі мали змогу оцінити літературні здібності автора в оригіналі. Отже, його спогади про Бахмач і нерозривний зв’язок із ним, а також виклад окремих моментів його життя в Росії, тісно пов’язаних з попередньою розповіддю про Бахмач:


«Жители далекого села, где я родился, если им вдруг встречалась цифра 49 ( номер В.Сіровського в училищі - Стрикун Т.М.) , видели за ней крепко сбитого малыша с коротковатыми ногами, щеки как два пончика, из которого давно уже выбили некоторую медлительность. За нее меня ругали и до поступления в училище, когда я два часа шел по Первомайской улице до клуба, потому что вместо того, чтобы идти, стоял со скрипкой и смотрел на дерево до тех пор, пока не выходил из сарая конюх, состоявший при военкомате для всех работ по двору, и не спрашивал осторожно и в то же время с некоторой, я бы сказал, ленивой подковыркой, предварительно посмотрев на меня с любопытством минуту – другую: «Ну что? Все мечтаем?» Выбили из меня эту мечтательность без какой – либо конкретной мечты – состояние божественное, навсегда исчезнувшее. И надо было этого малыша номер 49 жалеть, несмотря на то, что он носил красные лампасы, о которых многие сверстники не могли и мечтать. В училище запрещали любую музыку, которую не передавали по радио. Музыка казалась мне тогда каким – то запрещенным праздником, хотя у меня были все основания ее ненавидеть – с пяти лет меня заставляли играть на скрипке.


Скрипку эту, немецкую восьмушку, мама выменяла в конце войны на буханку черного хлеба в небольшом селении на Украине, где я родился, у пленных немцев, которых куда – то везли в товарных вагонах.


Недавно я взял лист чистой бумаги, кохиноровскую тушь, в которую обмакнул 86-е перо, и нарисовал карту родного селения. Беда в том, что одного большого листа оказалось мало, совершенно не было никакой возможности втиснуть в один ватман Кулиничево болото, например, за путями, и тогда я изменил тактику. Разбив карту на квадратики, по собственному плану, чтобы ничего не перепутать, я стал рисовать все, что вспоминал: дома Марковых, Павлыченко, Гроссманов и других, дом за домом, а между ними – что было: груши-лимонки, черешня, лопухи, холмики-погреба, похожие на могилки, в которых в те годы нечего было хранить, первомайский клуб, где я впервые увидел живых артистов, представляющих «Платона Кречета». Я думал, что платон – это какая – то птица, которая должна кречетать, а она все не кречетала. Потом рисовал базар, где жил Ванька – китаец, у которого можно было купить красных петушков из жженого сахара; братскую могилу, которой, правда, сначала не было, а потом в какую – то годовщину Победы, когда ее открывали(или закрывали? Какой глагол нужен?) туда, как мне рассказывали, перенесли и останки моего отца. И только одного я не понимаю: как могли перенести останки, если никто не знал, где его расстреляли и где было зарыто тело после расстрела.


Но в те времена лучше всего получался у меня Чапаев, потому что я только и делал, что рисовал его портрет. А вышло это так. Никто меня грамоте в детстве не учил. Я валялся в коридоре на полу, и перед моим носом всегда были газеты «Правда» и «Радянська Украина», которыми покрывали пол, чтобы он не пачкался. Я стал всматриваться в буквы, спрашивать, потихоньку запоминать и наконец прочитал под портретом какого – то усатого дядьки: Чапаев. Я был поражен. Каждый день во дворе мы играли в «Чапаева»! А теперь я видел его живьем, неважно, что в газете. И я стал рисовать по два, по три его портрета в день, а зимой даже по пять.


Утром тетя Зина шла на базар и меняла одного Чапаева на две, а то и три картошины. Но три давали редко. Как – то постепенно даже установилось нечто вроде тарифа: один Чапаев - две картофелины. И, слава богу, у меня не нашлось конкурентов, не могу понять почему. Пробовал я рисовать и Сталина, у него тоже усы, которые я насобачился рисовать на Чапаеве. Рисовать было легче, а за Сталина, думал я, дадут больше. Как все, я уже любил его, любил как никого другого, но за Сталина никто не давал ни копейки, ни даже гнилой картошки. Крестьяне очень хорошо понимают тонкости искусства, их не проведешь, и я голову даю на отсечение, когда говорю, что они не брали Сталина потому, что я не умел рисовать правый ус! У меня правый ус торчал, я его подтирал, потом опять рисовал, опять стирал, снова рисовал, подрисовывал. Короче говоря, получалась грязь, а не Сталин. А в народе грязь не любят. То ли дело Чапаев! Чистенький, в папахе, взгляд уверенный, улыбчивый. За такого и картофелину не жалко в конце войны.

http://poradnik.org.ua/category/21-regional/3412-2015-09-10-17-05-26

Поделитесь, и будет Вам счастье!

ТОП 24

Copyright © 2008-2019. 46 канал Чернигов - Новости Аналитика Соцопросы

Данный сайт работает как социальный блог, открытая социальная площадка где каждый может опубликовать свои материалы, многие материалы приходят на почту и публикуются администрацией сайта после модерации. В связи с эти возможны некорректное отображение источника текста или графики, если Ваши авторские права или права на торговую марку (товарный знак) нарушены, просим извинения, указывайте о данных нарушениях нам на почту E-mail: [email protected] и мы немедленно исправим это недоразумение. Спасибо.

Scroll to Top